Category: общество

Еще одна попытка с предупреждением

Кажется я понял, в чем моя ошибка при объяснении центрального понятия событийной онтологии “темпоральность”: я изначально не уточняю, что речь идет о том, что не дано нам в опыте, что для нас не очевидно, что мы принципиально не можем зафиксировать с помощью часов. Обычно я к этой мысли подвожу как к выводу, следствию, а надо предупреждать изначально, с первых слов.

Итак, предупреждаю: мир нам дан только и исключительно хронально, мы фиксируем время как последовательность различенных событий, привязывая каждое событие к некоторой точке на оси времени. Все, что могут нам дать часы - это длительность (хрональное “расстояние”во времени) между точками свершения различных событий. Так мы и рисуем: ось времени и на ней точки событий А, В, С (момент времени, когда грузовик выехал из пункта А, момент времени, когда достиг пункта В и момент прибытия в пункт С). Точно также точками мы можем отметить грузовик на пространственной оси, зафиксировав расстояния между его положениями в моменты времени.

А теперь, внимание, мы же понимаем, что точки на пространственной оси условны, знаем, что настоящий грузовик на этой оси надо рисовать отрезком, который длиннее отрезка, скажем, велосипеда, и перемещать по оси надо не точки, а отрезки. Эти отрезки отображают пространственные габариты вещей, их протяженность в пространстве. Еще раз: есть координата в пространстве (мы ее обозначаем точкой), а есть протяженность в пространстве (мы ее рисуем отрезком).

И теперь возвращаемся к временной оси. Пропуская все объяснение откуда, зачем, почему, для чего, какие проблем это решает, что объясняет и т.п. и т.д., так вот, без объяснения, просто как умозрительный концепт: темпоральность объекта (любого) это его протяженность (габариты) во времени. Принимая концепцию темпоральности (распределенных во времени систем) мы, отображая на оси времени положение объекта, (как и в случае с пространственной осью) должны рисовать не точки, а отрезки. Каждый объект в “здесь и сейчас” имеет некоторую протяженность вдоль оси времени. Но в отличие от пространственных габаритов, темпоральность(габариты во времени) объектов мы не замечаем, не фиксируем (этому есть вполне рациональное объяснение, кто захочет найдет его в статье Введение в темпоральную онтологию).

Итак, если мы хотим изобразить на оси времени человека и грузовик (стоят ли они или двигаются не имеет значение - хрональное же время все равно изменяется), то должны рисовать не точки, а отрезки разной длины. Причем “отрезок” (темпоральность, протяженность во времени) человека на порядок больше, чем “отрезок” (габариты во времени) грузовика. То есть на вопрос “чем принципиально отличается человек (организм да еще разумный) от механизма (грузовика)?” есть формальный ответ: темпоральностью - темпоральность (распределенная во времени сложность) человека на порядки больше, чем темпоральность грузовика, который практически точечный во времени (хотя его темпоральность больше, чем темпоральность, скажем атома). Но напомню предупреждение, ни с помощью часов, ни в непосредственном различении темпоральность объектов нам не дана - это основной секрет, основный принцип данности мира в сознании. Находясь в своем “сейчас” мы не видим его габариты, свою протяженность во времени. Субъекту, какой бы темпоральностью он ни обладал, его мир (сознание) дано мгновенно (без разворачивания по типу прорисовки на экране электронно-лучевой трубки).

На мой взгляд, сам концепт темпоральности, протяженности, распределенности во времени, как идея, как образ, принцип довольно прост. Его можно использовать или не использовать, с ним можно соглашаться или нет, но не понимать, думаю, сложно. А вот для того, чтобы хоть поверхностно разобраться с темпоральной онтологией, на том уровне, на каком она представлена сейчас в текстах, попотеть мозгами все же потребуется. Чаще и легче разобраться получается у людей не сильно обремененных философскими идеями. Скорее всего, им просто не приходится отказываться от уже устоявшихся схем - вот и проще принять новое.

Единая блокчейн платформа

Это пред-анонс проекта, в котором я работаю последнее время в качестве аналитика.

скачанные файлы

DayLight - это единая международная блокчейн платформа реализующая четыре базовых функции, необходимых для эффективного перевода большинства видов деятельности государства и бизнеса на блокчейн-технологию: (1) финансовую систему, (2) структуру реестров, (3) алгоритм смарт-контрактов и (4) механизм формирования и исполнения смарт-законов. Финансовая система обеспечивает проведение транзакций в валюте государства между счетами граждан и организаций, которые для этого должны быть внесены в реестры блокчейна. Смарт-контракты автоматически реализуют алгоритм сделок с участием объектов реестров и с возможностью проведения транзакции в фиатных валютах. Смарт-законы – это электронные алгоритмы, описывающие нормы и условия выполнения законов, подтвержденные цифровыми подписями представителей соответствующих законодательных органов. Смарт-законы регламентируют создание и выполнение смарт-контрактов и автоматически регулируют отношения между гражданами и организациями во всех сферах деятельности государства, от регистрации гражданского состояния до начисления государственных субсидий и пенсий.

Daylight, соединив в одной блокчейн-платформе финансовую систему, структуру реестров, механизмы смарт-контрактов и смарт-законов, предоставляет государству, бизнесу и гражданам полноценный инструмент для управления любой деятельностью, устраняет необходимость во множестве посредников, контролирующих органов и в документообороте.

Источник: https://bitcointalk.org/index.php?topic=1607749


Без реальности можно обойтись

Обычно при обсуждении вопроса "реальности" всегда присутствует (но обычно не озвучивается) терминологическая проблема. С одной стороны, говоря о том, что нечто реально существует, мы указываем на это нечто пальцем, подразумевая, что имеем дело с нечто данным в сознании. Мы говорим о реальности дерева, камня, элементарной частицы и пр., то есть о том, что принципиально доступно нам как картинка перед глазами или хотя бы нечто мыслимое. То есть понимаем, что говорим лишь о явлениях, о феноменах, форма которых принципиально зависима от нашего "устройства". Но, с другой стороны, мы пытаемся определить реальное, как существующее независимо от нас, от нашего сознания. Понимаете? Когда вы говорите, что камень реален, то вы утверждаете, что реален образ в вашем сознании. А если вы говорите, что реально то, что стоит за этим образом, то, что возбуждает образ в сознании, то вы констатируете реальность того, что принципиально вам недоступно, что никак не представлено в сознании. Еще раз: камень, о реальности которого вы хотите сказать, нереален (это образ в сознании), а то что реально, что вне вашего сознания, то не является камнем (чем оно там является мы и помыслить не можем).

При понимании этого единственным осмысленным использованием термина "реально" является указание на факт одинаковой данности объектов. Вы указали в одно место и сказали, вот камень, и я подтвердил, да, там камень - значит этот камень для нас реален. То, что обычно называют "объективной реальностью" это просто совокупность предметов одного онтологического статуса, которые вследствие однообразия нашего биологического устройства, унификации воспитания и образования даны нам в сознании одинаково. Если перед нами объекты другого онтологического статуса, скажем, этические, эстетические, идеологические, то указывая на них (в одно "место") мы будем произносить разные слова и спорить, реально вот это, нет, вон то. Хотя и на этом онтологическом уровне, безусловно, будут находится сообщества людей, скажем, приверженцы одной идеологии или одной религии, которые буду признавать некоторый круг объектов реальными.

Я понимаю, что можно и даже удобнее жить с убеждением, что реальный мир один и он таков каким я его вижу. Ну кто ж станет сомневаться, что именно ему доступна реальность? Но стоит только допустить, что те, кто видит иначе не больны и не идиоты, а просто смотрят с другой точки зрения, потому, что устроены иначе, воспитаны, образованы иначе, то миф об "объективной реальности" станет не нужен. Просто не нужен. Вполне можно обойтись констатацией того, что некий объект или группа объектов реальна для некоторой группы субъектов. И этого более чем достаточно для реализации продуктивной деятельности в пределах этой группы, а так же для понимающего сотрудничества с другими группами.

Натурфилософия глобального эволюционизма

Эволюционные проблемы современной картины мира
Сильный финалистический антропный принцип
Антиантропный принцип
Локальность выполнения законов сохранения
Глобальный принцип относительности

Болдачёв А. В. Новации. Суждения в русле эволюционной парадигмы. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007.





Новации и адаптация

Из обсуждения записи Идея эволюции от ivanov_petrov


«В биологии эволюция - именно изменение во времени.»

А если прыщик возник и пропал - ведь есть изменение во времени, так? - это эволюция?


Стоит только посочувствовать биологам по поводу бедности языка и наличия исходных терминологических проблем, когда столь разные по своей сущности изменения - такие как образование опухоли и формирование новой организменной системы (скажем, иммунной) - называют одним термином. И самое главное непонятно зачем?

Да для биологов тут никаких проблем нет. Проблемы у биологов начинаются только при попытках философствования :)

Проблем нет у тех биологов, которые этих проблем не замечают. А называние разных сущностей одним словом - это надежнейший способ убрать проблемы с глаз долой. Типа, на вопрос "у вас теоретическое описание эволюции?" мы получаем уверенный ответ "да, конечно". Хотя подразумеваться может описание "эволюции токовых площадок самца манакина". А про генезис ароморфозов можно и не задумывать: если эволюция - это про любое изменение, то и ароморфозы нечто из этой же серии, но лишь посложнее: от шалашиков птицы до небоскребов столбовая дорога адаптации).

«А здесь все дело в том, что у биологов нет возможности разграничить эти "сущности".»

На мой взгляд, вполне себе есть возможность. Как и можно отличить адаптацию некоторого технического устройства от его системной модернизации, то есть его идиоадаптацию от ароморфоза. Любая адаптация всегда имеет конкретный внешний фактор, к которому и идет приспособление, и реализуется она практически всегда за счет сокращения общей функциональности, путем деградации. Чего нельзя сказать об ароморфозе. И это вполне формальный критерий. 


Eсли обсуждая некоторое изменение системы (технического устройства, биологического организма, текста, юридического закона и пр.) мы не можем указать некий признак, фактор к чему приспосабливается эта система (устройство или организм приспосабливается для работы под водой, текст - для понимания детьми, закон - для измененной политической системы), так вот, если мы не можем указать к чему идет приспособление, то это изменение не есть адаптация. Просто это что-то другое (поломка, модернизация, улучшение некой характеристики), а не адаптация.

Можно с вами согласиться, что решить проблему генезиса ароморфозов чистые биологи не совсем могут - она действительно во многом философская, но не обращать на нее внимание, игнорировать ее не есть хороший тон.

Меня озадачило вот это: "за счет сокращения общей функциональности, путем деградации". С чего это Вы вдруг так решили? Мне кажется это совсем не обязательным.

Чтобы не быть категоричным я там приписал "практически всегда". 

Давайте рассмотрим наиболее очевидные примеры адаптаций теплокровных: к полету, к жизни в воде, к преодолению больших расстояний (травоядные) и к подземному существованию. Во всех случаях адаптация происходит за счет деградации изначально функционально универсальных конечностей первых млекопитающих или земноводных с явно выраженной пятипальцевостью - перед нами крылья, ласты, копыта, культя-лопата.

Вообще деграционный характер заложен в саму идею адаптации, которая представляется как приспособление изначально универсальной системы к некоторым конкретным условиям, к ограничивающим функциональность признакам среды. Какие-то функции адаптируемой системы становятся лишними, мешающими приспособлению, какие-то гипертрофировано усиливаются. Предельно адаптированные, узко специализированные системы наиболее далеко отстоят от исходного универсального прототипа. Homo Sapiens (и вообще приматы) гораздо ближе к крысам, которые похожи на первых млекопитающих, чем слоны, дельфины, лошади, собаки. Эволюцию можно представить как некоторое стволовое движение универсального вида с расходящимися от этого ствола ветвями специализированных видов. И похоже это дерево не на дуб, как обычно представляют дерево эволюции, а на ель, как ее рисуют дети - с опущенными вниз ветками. Ароморфоз - это скачок на новый уровень вверх, а идиоадаптация - нисходящая дивергенция: чем дальше от ствола, тем ниже уровень, больше деградация. 

«И все это происходит без сколько-нибудь серьезного изменения строения бактерии в целом. »

По сути, вы описали ситуацию, которая не подпадает по мое "почти всегда" - да адаптация, особенно в таких простейших случаях как с бактериями идет без существенного изменения структуры и сложности. Но если мы возьмем адаптацию клетки к существованию в многоклеточном организме, то получим наглядный пример, когда эта специализация идет за счет обрезания полного универсального функционала, по сути, за счет деградации. Сама возможность такого крупнейшего ароморфоза, как появление многоклеточности, основана именно на деградации исходно универсальных одноклеточных. Ну и попутно можно заметить, что невозможно представить этот ароморфоз (многоклеточность) как результат приспособления клетки к каким-то конкретным факторам среды.

Итого, мы, конечно можем привести примеры адаптации без изменения сложности, но ведь нам интересен именно факт того, что в огромном количестве случаев адаптация идет по пути деградации организменных систем. И это вполне естественно: на входе универсальное устройство, а на выходе - специализированные с урезанным функционалом и гипертрофированными элементами. Это подразумевается самим принципом адаптации, очевидном на таких примерах, как адаптация текста книги к детскому восприятию, спектакля к условиям маленькой сцены, юридического закона к частной политической ситуации и пр.

Вот возьмем такую излюбленную модельку, как социальная амеба. Придумала ж себе адаптацию к неравномерности пищевых ресурсов в пространстве и времени.

Конечно, я ожидал этого лежащего на поверхности примера. Но если вы вдумаетесь в него, четко сформулируете, то увидите, что он не так очевиден. 

Во-первых, само "коллективное" поведение амебы трудно отнести к адаптационным - тут нет приспособления к некоторому конкретному фактору среды. Еще на уровне одноклеточных это уже скорее ароморфоз, расширяющий возможности приспособления к различным условиям, чем адаптация. Особенно если посмотреть на изменение отдельной клетки: ее модификацию при при образовании "шара" нельзя связать с неким фактором среды (тут не надо путать условия запуска поведения с фактором, к которому идет приспособление). Во-вторых, сам акт формирования из одноклеточного организма многоклеточного, то есть, по сути, уподобление особи популяции, нельзя описать как адаптация к чему-то.

Согласитесь, если бы нам дали две задачки: (1) переход бактерии на другое питание и (2) формирование многоклеточного организма, то мы их не отнесли бы к одному классу, к одному уровню, не стали бы решать их одним методом. Так и во всех примерах с адаптацией и ароморфозами: в одном случае, надо что-то умять-подмять-удлинить-подкрутить или вообще отбросить, чтобы не мешало, а в другом - придумать комплексное, системное решение для целого класса задач, создать универсальное устройство нового типа. Тут, по сути, нужен трезвый инженерный взгляд.


Итак, адаптация всегда конкретна, для ее констатации необходимо указание к чему идет адаптация, к какому фактору среды (ключик должен подойти к замку - это адаптация). Ароморфоз (системная новация) - это изменение общей функциональности организма/устройства, открывающая возможности для новых адаптаций, для ароморфоза невозможно указать конкретный фактор среды, ради которого он появился: к чему адаптация четырехкамерного сердца? иммунной системы, теплокровности, многоклеточности? и пр. То есть тут нет того замка, к которому подбирался бы ключ. 

Для лучшего понимания, можно обратиться к эволюции техники, где мы четко различаем модернизацию, рационализацию, адаптацию устройства к некоторому фактору, к работе в определенной среде, от изобретения нового устройства или нового блока устройства, дающего ранее не имеющиеся функциональные возможности. И тут (в технике) мы понимаем, что рационализация может быть достигнута простым перебором вариантов, и этим она принципиально отличается от изобретательской деятельности, в результате которой появляется нечто принципиально новое (это формальное отличие изобретения от рационализации зафиксированное юридически). Ну и ясно, что никакое изобретение не получается в результате цепочки рационализаций предыдущего устройства - что ни делай с ДВЗ, ну не получить из него электрический двигатель. Приводимый пример с переходом бактерий на другую пищевую базу - чистая рационализация/адаптация, а формирование многоклеточного организма принципиальное изобретение - системная новация, ароморфоз. 


Давайте просто на миг забудем про все наши знания из СТЭ и посмотрим на ситуацию как на новую: вот у нас организм, вот мы хотим адаптировать его к какому-то фактору. В итоге добиваемся этого - некий параметр организма соответствует фактору. На этом стоп, дальше ничего быть не может - никакой следующий шаг немыслим. Каждая адаптация заканчивается своей реализацией и никуда дальше не ведет. И самое главное, практически все системные новации появляются на этапе формирования универсального предка, то есть на уровне формирования нового класса, а весь последующий адаптационно дивергентный путь уже не вызывает никаких ароморфозов: в результате адаптации млекопитающих к различным, самым экстремальным условиям не появилось никаких ароморфозов. Мы наблюдаем только деградацию отдельных органов по ходу все увеличивающейся специализации, то есть при наиболее глубокой адаптации.

«эхолокацию летучих мышей нельзя отнести к ароморфозу?»

Нельзя. В результате появления эхолокации ниша существования вида только сузилась и и произошло атрофирование других органов. Эхолокация типичный пример узкой специализации. 

То есть можно привести еще одни признак ароморфоза - он не задает специализацию, не ограничивает нишу существования, а наоборот предоставляет новые возможности для адаптации к различным, ранее недоступным местам обитания. Идиоадаптация заводит в тупик специализации, а ароморфоз - открывает новые возможности адаптации. И еще, ароморфоз - это изменение присущее высшим таксонам, скажем, всем представителям класса, а адаптационные особенности различают между собой отряды-виды, а то и популяции одного вида.


Примечательно и такое отличие ароморфоза от адаптации: похожие адаптации появляются многократно у видов различных классов, а системные изменения уникальны - раз появившись они не повторяются ни при каких условиях. Это я называю принцип авангардности эволюции: системные новации возможны только на переднем крае эволюции на уровне самых развитых на текущий момент образований. Эволюция движется приращением системных новаций (ароморфозов). В то время как адаптация возможна для систем любого уровня в любое время было бы к чему адаптироваться. Вот вы приводили пример адаптации бактерий, а факт повторного образования многоклеточности неизвестен - хотя если это лишь следствие адаптации, то что мешало ей  почти за миллиард лет  появляться перманентно то там, то сям?

«Например, теплокровность. Ясно, что это адаптация к низким температурам. Возможно, что также к инфекциям, или другим факторам среды.»

Вот когда можно так или этак, значит уже большая проблема с тем, чтобы относить изменение к идиоадаптациям, поскольку адаптация всегда предельно конкретна: есть внешний фактор и есть признак организма, соответствующий этому фактору. А если это комплексное решение - и инфекции, и возможность существовать в высоких широтах, и повышенная активность - то это явно не адаптация. Ну и к тому же теплокровность возникала в экваториальных широтах и поэтому никак не может быть адаптацией к низким температурам. 

Тут следует особо отметить, что основной системогенез, то есть образование новых классов происходит именно в тропических широтах и без всякой островной и прочей изоляции, то есть в неэкстремальной среде и при избытке ресурсов. Это с одной стороны, а с другой ни одна узконаправленная адаптация (скажем, в высоких широтах, высокогорная, пустынная, островная) не привела в итоге к ароморфозу - появлению нового системного устройства организма. То есть когда мы берем условия явно требующие адаптации (просто для выживания), то нет никаких системных изменений, только деградационная специализация, а новые системы ароморфозов, характерные для новых классов, появляются в стабильной среде не требующей никаких "эволюционных усилий" для выживания.

Для того, чтобы как-то разобраться в этой проблеме, на мой взгляд, прежде всего надо не концентрироваться на эмпирике, а попытаться сформулировать проблему теоретически, представить общую схему. Ведь при анализе конкретных изменений мы редко имеем дело с чистыми случаями: любая идиоадаптация есть приспособление не только к фактору среды, но и к изменившемуся в результате предшествующего ароморфоза организму. А чистая схема выглядит так: перед нами вполне однозначно выделенные уровни организации биоты, приблизительно совпадающие с разделением на классы. И если мы вообще забудем про адаптацию и возьмем наиболее универсальных представителей этих уровней (а они обычно и являются прародителями классов), то вполне себе сможем выделить их системные отличия - именно системные, а не адаптивные. Ну загляните внутрь организма: что там приспособлено к какому фактору среды? Ну а все разнообразие внутри класса различается уже именно по формам приспособления к тем или иным нишам.


Да, конечно, любые данные можно превратить в несколько разных фактов. И адаптацию понимать и узко, как приспособление к конкретному фактору, когда мы однозначно можем указать, мол, вот этот выступ подходит вот к той впадине, и очевидны критерии отбора, и широко, типа, вообще адаптации к жизни - если некая организменная система полезна для общего выживания, значит она адаптивна, хотя при этом совсем не понятно по каким признаком возможен отбор.

«биологическая эволюция - это только микроэволюция, макроэволюция же не может происходить иначе как путем божественных актов творения. Не к этому ли Вы клоните?»

Есть и другие решения проблемы спонтанного возникновения новой сложности (актов творения). Хотя, да, в целом биологическую, как и любую эволюцию можно описывать, как цепочку системных новаций, перемежающихся этапами адаптационной дивергенции, подготавливающими новый акт системогенеза.

«Ваши слова заслуживают того, чтобы над ними долго думать, но все же вряд ли можно согласиться.»

А несогласие только на уровне "нас учили не этому". Я же привожу просто эмпирические факты и делаю довольно очевидные обобщения. А тезис, что можно "свести макроэволюцию к последовательности микроэволюционных событий" не подкреплен ничем - в этом месте в СТЭ просто провал.

Если интересует эта проблема, то посмотрите часть моей книги Новации, посвященной биологической эволюции.


Финита ля история

Оригинал взят у artem_kazhdy в Выпустили футурологический сборник про сингулярность.

Силами идейного вдохновителя и организатора российской Ассоциации футурологов Константина Фрумкина составлен, а теперь еще и выпущен в продажу сборник со скромным названием "Сингулярность. Образы "постчеловечества"". Статьи подбирались не по темплану, а по авторам, так что охват тем и концепций там должен быть ого-го.



Содержание
Часть 1. Сингулярность: разрыв в развитие цивилизации

  • Александр Болдачев. Финита ля история - политико-культурно-экономическая сингулярность как абсолютный кризис цивилизации

  • Андрей Мирошниченко. Череда сингулярностей. Этика сверхличности и Сингулярность-2

  • Сергей Кричевский. Живое универсальное разумное существо: гипотеза пост-постчеловеческого будущего

Часть 2. Футурология информационного общества

  • Алексей Скаленко. Глобальная трансинформационная сущность цивилизационного процесса

  • Андрей Мирошниченко. Освобождение авторства. Адаптемы медиа

  • Константин Фрумкин. Комментированная реальность

  • Юрий Визильтер. Закат буквы, или Несколько гипотез о бытовании литературы и поэзии в постписьменную эпоху

Часть 3. Социология будущего

  • Александр Шубин. Путь информалиата

  • Игорь Эйдман. Контуры нового общества

  • Константин Фрумкин. Куда эволюционирует мораль

  • Юрий Шушкевин. Генеалогия нового неба. Реконструкция прошлого может стать основной задачей будущих поколений

Часть 4. Футурология: метод и контекст

  • Станислав Бескаравайный. Прогнозирование развитие техники

  • Антон Первушин. Сумма космонавтики. Взгляд Станислава Лема на будущее космической экспансии

Примечания

Купить в Лабиринте
Константин говорит, что в Московском доме книги уже есть.

Принцип абсолютности противоречия

Для меня принцип абсолютности противоречия изначально был настолько очевиден, что даже не возникала мысль хоть как-то его формулировать. Но столкновение в дискуссии с явным непониманием того, о чем речь, с безапелляционным отрицанием абсолютности противоречия, заставило меня развернуто высказаться на эту тему и сформулировать принцип в явном виде. Тем более, как оказалось, что такого понятия как «абсолютность противоречия» в логике и не было (пару раз это словосочетание встречалось в текстах по диалектическому материализму, но в другом значении). Итак, принцип абсолютности противоречия формулируется так:

Противоречие, как отношение двух противоположных суждений, фиксируется абсолютно, безотносительно принадлежности их к логическим системам, и не может быть устранено никакими логическими операциями.

Далее пояснения (разжеванные, с повторами):

Принцип абсолютности противоречия непосредственно вытекает из понимания того, что в противоречии фиксируется отношение суждения не просто к другому, а к своему другому, к своему отрицанию (А противоречиво по отношению к не-А). Это означает, что констатация противоречия не зависит ни от субъективного понимания, ни от отношения к исходным аксиомам логических систем – вообще ни от чего. Вот истинностное значение суждения относительно – в одной логической системе суждение А может быть  ложным, а в другой истинным. Констатация же наличия противоречия абсолютна: если перед нами два суждения А и не-А, то нет никакой точки зрения, никакой логической системы, с позиции которых можно было бы утверждать, что эти суждения непротиворечивы. Для опровержения принципа абсолютности противоречия необходимо показать, в каких ситуациях, при каких логических правилах, в какой логической «системе отсчета» два суждения А и не-А могут быть признаны непротиворечивыми.

Принцип абсолютности противоречия вполне очевиден. Спросим, что значит относительность скорости равномерного прямолинейного движения? Да то, что у нее нет абсолютного значения – мы можем указать такую систему координат (привязанную к движущемуся телу), в которой эта скорости будет равна нулю. Что значит утверждение абсолютность заряда электрона? То, что никакими манипуляциями с системами координат и пр. мы не можем изменить этот заряд на положительный. Что значит относительность истинности суждения? То, что мы сможем путем изменения аксиом логической системы, в которой некоторое суждение было истинным, сделать его ложным. Или еще проще, это означает, что вполне нормальна ситуация, когда для одного человека суждение истинно, то для другого ложно. Ну, и наконец, что значит принцип абсолютности противоречия? Ответ предельно прост: противоречие «А и не-А» фиксируется абсолютно вне каких-либо логических систем – нет такой логики, нет такой системы аксиом, при которых два противоположных суждения перестали бы быть противоречием. Или, для любого человека пара суждений  «Вася убил Петю» и «Вася не убивал Петю» будет противоречием – независимо от того, в курсе ли он того, что случилось, и вообще знал ли он Васю и Петю.

Итак, фиксация противоречия абсолютна: если мы сталкиваемся с суждением и его отрицанием или с приписыванием одному логическому субъекту противоположных предикатов, то однозначно фиксируем эту ситуацию как противоречие. Если в одной знаковой системе (в любой области) некоторое суждение считается истинным, а в другой ложным, то без всяких уточнений констатируется, что эти системы противоречат друг другу в аспекте этого суждения. И это совершенно не касается процедуры установления истинности в самих системах. Отрицание этой простой мысли чаще всего связано с пониманием, что действие закона противоречия распространяется только на элементы одной системы. Да, закон констатирует, что противоречивые суждения не могут быть одновременно истинными в рамках одной логической системы. Но закон не запрещает нам фиксировать противоречия между суждениями разных систем (без распространения его действия на них). Чтобы понять, что никто не мешает нам фиксировать противоречия вне границ систем, достаточно привести пример суждений о параллельных прямых из разных геометрий («через одну точку на плоскости можно провести одну прямую не пересекающуюся с данной / через одну точку на плоскости можно провести не одну прямую не пересекающуюся с данной»). В этом смысле противоречие, в отличие от истинности, абсолютно – для его констатации не нужны отсылки ни к каким система, ни к каким логическим законам и правилам.

Принцип абсолютности противоречия не требует введения в логику никаких особых дополнений и основывается на стандартном определении  противоречия, как сопоставлении суждения и его отрицания или приписыванию одному логическому субъекту противоположных предикатов. Для того чтобы констатировать, что запись «А и не-А» следует считать противоречием нет необходимости уточнять, а к одной системе относятся оба суждения или к разным, произнесены они одним человеком или разными. То есть противоречие фиксируется абсолютно и формально: читаем в тексте утверждение, что суждение А истинно, открываем другой текст, видим там, что истинно не-А – констатируем наличие противоречия. То есть противоречие фиксируется формально – просто по форме. Для этого не нужно ничего знать и понимать, указывать на какую-либо логику: закладываем тексты в компьютер, и программа нам выдает сообщение «найдено противоречие» (или виснет).

Вопрос о причине возникновения противоречия – это отдельная история, которая только и может возникнуть после факта формальной фиксации самого противоречия.  Также вторичны и проблемы с истинностью суждений, входящих в противоречие. Если оба суждения входят в одну систему, то вступает в действие закон противоречия, утверждающий, что эти суждения не могут быть одновременно истинными. Если суждения относятся к разным системам, то они оба вполне могут быть истинными – каждое суждение истинно в своей системе. Тогда мы можем сделать вывод, что эти системы противоречат друг другу.

Комментарий:

Действительно, если проанализировать унарные операции, частными случаями которых являются операции отрицания (инверсии), то оказывается, что на металогическом уровне всегда можно установить взаимно однозначное соответствие между ними, даже если формула А в бинарной логике, а ¬А - в тернарной, скажем, или вообще в многозначной. Вся проблема сводится к сопоставлению отрицаний и их идентификации. Задача, отчасти аналогичная задаче идентификации индивидов в различных логических «возможных мирах», только применительно к унарному оператору (при условии прочей тождественности формул, разумеется).

Пояснения про смысл, значение, понятие и Понимание

Смысл и значение

Я стараюсь строго разделять понятия "смысл" и "значение". Так вот то, что однозначно (имеет одно фиксированное значение), то что воспроизводимо и транслируемо без потерь – это не про смысл, а про значение. Мы не переспрашиваем, а в каком смысле используется эта выносная линия на чертеже или знак интеграла в формуле? Мы просто знаем значение этих знаков. А вот когда мы предполагаем необходимость понимания, поиск понятия вне и сверх значений находящихся перед нами знаков (слов), мы задумываемся и интересуемся: а что имелось в виду, в каком смысле нам это понимать? И поэзия является поэзией именно тогда, когда при прочтении в нас возникает нечто большее, чем значения слов, нечто не следующее из значений слов, то есть когда есть смысл. А в формулах в чертежах смысла нет – там однозначное прозрачное значение.

Интерсубъектность смысла

Разговор о смысле возникает только тогда, когда наше мышление сталкивается с чем-то внешним ему. Когда необходимо перевести в форму мысли нечто, находящееся вне мышления. Или наоборот, когда требуется объективировать мысль, вывести ее за пределы нашей головы. Но самое главное, смысл всегда подразумевает интерсубъектную коммуникацию. Мы не ищем смысл в природе и не вкладываем смысл в наши непосредственные действия не направленные на взаимодействие с другим субъектом. Скажем, в нашей походке, когда мы просто гуляем нет никакого смысла. По крайней мере, мы не вкладываем смысл в нее. Но если есть другой, есть наблюдатель мы вполне можем пройтись со смыслом, что-то продемонстрировать своей походкой, всем своим внешним видом. И это что-то есть смысл. Смысл – это всегда и только элемент коммуникации. Смысл всегда между субъектами.

Где существует смысл?

Обратим внимание на то, что мы вполне уверенно делаем однозначные утверждения о наличии или отсутствии смысла в том или ином тексте. У нас нет сомнений, что мы либо ничего не поняли и текст просто бессмыслен, либо наоборот, что он содержит тот или иной смысл. А это возможно только при условии, что то, что мы называем словом «смысл» дано нам в нашем сознании. И конечно же, этот смысл может быть дан нам (или не дан) только в контексте культуры и истории. Но не в абстрактном контексте – вообще культуры и истории – а в контексте наших конкретных знаний: незнание некоторого контекста не позволит нам зафиксировать смысл. Да, смыслы (понятия) формируются в культурной традиции, но существуют (именно как то, на что можно указать) только в индивидуальном сознании. В культуре они есть в неявном виде. Как только мы выделяем некий смысл, то фиксируем его в своем сознании.

Про понимание смысла как понятия

Понимание, как процедура – это действие выявления и усвоения смысла. То есть понимание (как понимание смысла) не может быть смыслом. Слово «Понимание» (с большой буквы) можно трактовать и как то, чем обладают, после приобретения смысла: «мое Понимание расширилось/возросло/углубилось», «согласно моему Пониманию» и т.д. Но в этом значении Понимание не есть единичный смысл, а скорее комплекс смыслов, смысловое поле, к тому же неявное, не представимое в фиксированном знании.

Теперь зададим себе простой вопрос: а что вообще мы можем понимать? из чего строится наше Понимание? С одной стороны нашего Понимания находятся знаки, ситуации, феномены. А что же с другой – у нас в мышлении? Только понятия. Нам говорят «яблоко» или мы видим яблоко, и этому в нашем мышлении сопоставляется понятие «Яблоко». Всегда, когда мы что-то выражаем в тексте или что-то воспринимаем в мышлении, мы имеем дело только с понятиями. Ничего другого там – в нашем мышлении – нет. И смысл – это понятие.

Отличается же понятие-смысл от просто понятия не по смыслу, а по происхождению. Когда мы читаем слово «яблоко», мы говорим о понятии «Яблоко» (которое является его значением), а когда написано «запретный плод», то мы вспоминая библейскую историю, понимаем: а... мол, это в смысле «Яблоко». То есть о смысле мы говорим тогда, когда понятие («Яблоко»), возникающее у нас в голове при прочтении текста, напрямую не следует из слов, из знаения слов, а лишь подразумевается. Мы так и говорим: «я знаю значение всех слов [то есть у меня в голове есть все понятия, которые означают эти слова], но не понимаю смысла фразы». Знаю, и что такое «запретный», и «плод», а смысл в чем не понимаю? А смысл – это понятие «Яблоко», для восприятия, понимания которого необходимо знание контекста, нахождение в культурно-понятийном поле христианской цивилизации.

А можно еще проще: каждый раз когда нас спрашивают о смысле, мы рассказываем о понятии или системе понятий. Просто ни о чем другом мы говорить не можем. Если что-то не является понятием, то это не выражается словами.

Еще пояснение о смысле и понятии

Если говорить строго, то смысл – это понятие инициированное в мышлении не по значению, а по контексту, по косвенным признакам. Как в примере: понятие «Яблоко» может быть инициировано в мышлении как по значению (слову или предмету), так и фразой «запретный плод». Именно во втором случае мы говорим о смысле, что смыслом этой фразы является понятие «Яблоко» («а, я понял смысл фразы, вы имели в виду яблоко»). Для понимание этого смысла, то есть связывания фразы и понятия (между которыми нет связи по значению) необходимо знание контекста.

Пример с яблоком это самый простой вариант. Чаще понятие, которое мы хотим зафиксировать в тексте еще не связано с каким-либо знаком, не имеет своего термина, и приходится долго и трудно подбирать слова. И вот в этой ситуации - при попытке высказаться без достаточных средств - мы и называем понятие словом «смысл». И, обратно, при извлечении понятия неявно «вложенного» в текст мы опять же говорим о смысле.

Итак. (1) У нас в голове есть понятие. (2) Если это понятие является значением некоторого знака/слова, и мы для трансляции этого понятия в коммуникации просто используем этот знак (думаем «Яблоко», произносим «яблоко», а у слышащего всплывает понятие «Яблоко»), то ни о каких смыслах тут и речи быть не может. Только значения: однозначная трансляция понятия посредством означающего его слова. (3) А если для понятия нет знака или мы умышленно в тексте не используем знак для прямого означения понятия (пишем «запретный плод»), то тогда говорим/спрашиваем о смысле, то есть о понятии, на которое указывает текст (фраза, предложение или более крупный фрагмент), но которое не является значением ни одного из пирвлеченных слов.

Искателям смысла в текстах

Это немного обработанная дискуссия по поводу смысла, возникшая на Философском штурме
Я написал текст. Вложил в него какой-то смысл. Конечно, тот смысл, который был в моей голове. И вот некто читает и «видит» в нем какой-то смысл. У него в голове по поводу моего текста всплывают какие-то понятия… Есть хоть какая-то уверенность в том, что эти понятия - мое исходное и извлеченное из текста кем-то – совпадают? Есть у нас возможность сравнить их? Ну, да… Сделать какие-то предположения можем. Но без гарантий.

Смысл есть нечто в моей голове, побудившее меня писать, и нечто, возникшее в голове читающего. И понятно, что это разные смыслы. А в тексте – только знаки. Конечно, текст промодулирован смыслом – знаки я выстаивал не случайно, а с умыслом. Но самого смысла в тексте нет. Для того чтобы текст вызвал в чьей-то голове что-то близкое к тому смыслу, который я имел в виду изначально, у нас с ним должны быть одинаковые уровень образования, знание контекста, терминология и пр., и пр.

Тут интересна ситуация с написанием и восприятием гениального текста, которую в первом приближении можно очертить так. В сообществе человеков зарождается идея, некий новый смысл. Говорят: витает в воздухе. Существует на гране предчувствия. Для многих. Но только один находит в себе силы, смелость, умение, волю и, конечно же, талант зафиксировать эту идею в виде нового произведения, скажем, текста. Другие читают и кричат: о, да! гениально! Понятно, кто здесь гений? Ясно, почему смысл был воспринят? Не потому, что он содержался в тексте, а потому, что он уже был (в виде предчувствия) в головах. Ведь найдутся рядом и те, кто прочитав эти же слова, не найдут в них никакого смысла. Можно сказать, что они просто неправильно читали. А я повторю: смысла в тексте нет – он только в головах. И если в мышлении человека нет хоть в какой-то степени сформированного смысла/понятия, то он этот смысл никогда и не вычитает хоть в строках, хоть между строк.

Можно подойти к этой проблеме с терминологической стороны: просто условиться, что у слова «смысл» есть лишь одно значение – нечто (понятие) возникающее у нас в голове. А то, что в тексте, – это другое, не смысл, а лишь то, что порождает его. Вот я спрашиваю: какой смысл в таком-то тексте? Мне отвечают: этакий. Но ведь в ответе описывается не то, что есть в тексте (и уж подавно не то, что было в голове автора), а лишь то, что возникло в голове по ходу чтения. В тексте мы не найдем ничего этакого. Этакое есть только в вашем мышлении. До и после текста.

Для пояснения можно обратиться к аналогии. Спросим себя, где существует красный цвет яблока? Можно сказать, на поверхности яблока. Но сколько бы мы ни изучали эту поверхность, то не найдем там ничего, что можно назвать словом «красное». Там только молекулы. И они не красные. Красное – наше индивидуальное восприятие красного – существует только у нас в сознании. И как в ситуации со смыслом, если человек (или целый народ) не имеет представления о каком-то цвете, то он (они) его никогда не увидят.

Итак, в тексте нет никакого смысла, как и нет цвета на поверхности яблока. Но тексты могут возбуждать смысл в мышлении читающих, как яблоко – цвет в сознании созерцающих. Кстати, довольно часто мы вычитываем из текста то, о чем и не думал его автор. И чтобы не ломать голову над тем, как между строчек затесался подпольный смысл, проще и разумнее думать, что этот новый смысл есть наш смысл, рожденный в нашей голове. Конечно, при участии текста. Гениальный текст – это текст, способный побуждать читающих к рождению новых смыслов.

Так где же находится смысл, вкладываемый некто в свое говорение и понимаемый другим? Тот смысл, который «вкладывается», естественно - у говорящего. В его мышлении. Иначе как бы он мог его вложить? Тот смысл, который понимается, безусловно, в голове слушающего. Иначе как бы он мог сказать, что он понял, что у него появился смысл? И конечно, тут наиболее интересен ответ на вопрос: а одинаковые ли это смыслы? Если бы они (смыслы) всегда были одинаковы, то мы бы всегда однозначно понимали друг друга и можно было бы предложить простую схему коммуникации: (1) смысл у говорящего, (2) он, как монету в кошелек, вкладывает его в текст, а текст (вместе со смыслом) передает слушающему, (3) тот извлекает смысл – и всем счастье. Но ведь так не получается. Мои смыслы недоступны для других, смыслы других – для меня. Как бы мы ни пытались добросовестно вкладывать их в слова. Вот я перечитываю свой текст перед нажатием кнопки «Сохранить». Доволен. Смысл, который изначально был в моей голове, теперь там – в тексте. Я его ясно вижу. Отправляю… А читающие не находят никакого смыла. Или видят совсем другой смысл. Не мой. Кто виноват? Где ошибка в простой схеме «вложил – передал –извлек»? И не случайная ошибка, а глобальная – понимание это скорее исключение, чем правило (я не о бытовом уровне, хотя и там картина далеко не идиллическая).

Однако ответ на вопрос «где находится смысл?» – мол, в голове – не так однозначен. Все зависит от глубины копания. Если ковыряться на поверхности, то вроде ясно, что когда мы говорим «я понял/уловил смысл», то имеем в виду только одно: я зафиксировал нечто в своем мышлении («голове»), что и назвал смыслом. Если при прочтении текста в голове ничего не зашевелилось, ни одного понятия не всплыло на поверхность мышления, то мы и не произносим слова «смысл». Итак, исходно смыслом мы называем нечто, возникающее у нас в мышлении. Безотносительно того, читали ли мы в этот момент какой-то текст, или усиленно думали сами, или просто музыкой навеяло.

Есть, конечно, проблема: как называть то, чем отличается один текст, вызывающий мысли, от другого, который мы считаем лишь набором слов? Да, мы делим для себя (именно индивидуально, для себя) тексты на осмысленные и бессмысленные. Но это деление опосредовано возникновением смыслов/понятий в нашем мышлении, а не является следствием непосредственного анализа структур текстов, как будто в них (структурах) можно найти нечто такое, что следовало бы называть словом «смысл».

Тут еще очень важно учитывать, что смысл при прочтении текста порождается в наших головах только при условии знания контекста, пребывания в одной с автором социо-ментальной ситуации. То есть сам текст, как набор знаков, является лишь элементом большой и сложной системы, обеспечивающей порождение и трансляцию смыслов. Именно поэтому и некорректно говорить о наличии, существовании смыслов в тексте. Смысл порождается в определенной социо-ментальной системе и воспринимается только при условии погружения в нее. В этой системе текст играет важную, но лишь вспомогательную роль. И вот тут мы подошли к необходимости копнуть поглубже. Где же существуют смыслы/понятия? Они же явно не являются "продуктами" или "атрибутами" индивидуального сознания. В сознании они лишь фиксируются, становятся доступными для нас. На уровне текущего обсуждения я бы ответил просто: смыслы витают в воздухе.

Можно встретить возражение, мол, допустим, мы начертили чертеж, передали его в цех, и там всё поняли, распознали все смыслы, заложенные в чертеже, и создали в точности то, что было спроектировано. Значит, смысл был в самом чертеже. Почему же с текстом иначе? Получается, что иначе. Ведь чертеж – это не про смыслы, а про значения. Эти понятия (смысл и значение) надо различать. У каждой линии, у каждого знака на чертеже свое, закрепленное стандартами, значение. Никаких смыслов там быть не может. Только жестко фиксированные значения. И именно поэтому чертеж (выполненный по стандартам) и компьютер "прочитает", построит по нему 3D модель и напишет программу для станка с ЧПУ. А с текстами, с речью так не получится. Потому что для понимания текста - помимо знания значения всех слов, которые можно посмотреть в толковых словарях, (что, по сути, доступно и для компьютера) - необходимо знание контекста, необходима включенность воспринимающей стороны в понятийное/смысловое поле автора. Вот и получается, что знание того, на что, на какую особенность детали, указывают знаки чертежа, закреплено стандартами. А вот на что, на какие смыслы указывает текст, особенно художественный или философский, известно только автору. Остальные могут только догадываться. Да и то в случае, если они обладают одной с автором понятийной сеткой, существуют в одной с ним культурно-ментальной системе.

Подведем итог. Любой текст по своей сути – именно как набор символов/знаков, взятый сам по себе, вне и до восприятия человеком – есть только текст. И сколько бы мы ни анализировали его как текст – исследуя его структуру, соотношение знаков – мы не найдем разницы между талантливой книгой и бессмыслицей. При этом надо учитывать, что сплошь и рядом мы сталкиваемся с ситуацией, когда то, что один называет «талантливой книгой», для другого может быть полной чушью, а текст, признанный первым бессмысленным, может иметь глубокое содержание для второго. Следовательно, разница между текстами проявляется только и исключительно тогда, когда они выступают не сами по себе (как набор знаков), а лишь в соединении с читающими.

Смысл возникает только в сложной системе, объединяющей в себе культурный, ментальный контекст социума, сознание человека, вписанного в этот контекст, и сам текст. И возникает (проявляется, фиксируется) смыл не как феномен/вещь, не как знаковая структура текста, а как понятие в мышлении автора или читающего. Можно, конечно, говорить и про «смысл в тексте», искать его между строчек, но при этом надо понимать, что это лишь сильное упрощение, редукция проблемы с философского на бытовой уровень, где о смысле говорят как о вещи, которой можно поделиться, засунуть как закладку в книжку, носить в кармане.

Еще раз: текст может транслировать смысл, а точнее, с помощью текста можно указать на смысл, только в том случае, если он (смысл) уже есть у обеих сторон – у автора и воспринимающего. А это возможно только при условии одинаковой (одноуровневой) вписанности их в единое смысловое поле, в общую для них социо-ментальную систему. Текстами мы не передаем смыслы. Текстами мы указываем на смыслы. И если собеседники находятся в разных системах, пасутся на разных смысловых полях, то безнадежно куда-то тыкать фразами, стороны все равно не увидят, на что каждый из них хотел указать. Там будет либо пустота, либо смысл из другой системы.

Смысл действий

Слово, взятое само по себе, к примеру, просто записанное на бумаге или произнесенное без интонации, не обладает смыслом – у него есть только значение. Осмысленным может быть речевой акт или шире действие (частным случаем которого и является речевой акт). При этом, когда мы говорим о смысле действия, мы имеем в виду не содержание этого действия – последовательность действий приводящих к некому результату – а его мотивацию, то чего исполнитель хочет добиться с помощью этого действия или как ее (мотивацию) оценивают наблюдатели. Одно и тоже действие с одним и тем же результатом может иметь разный смысл: «я докажу, что умею это делать», «сделаю и пусть от меня отвяжутся», «это будет лучший подарок», «пусть ему будет стыдно, что я выполнил это за него», «он это сделал, чтобы доказать свое превосходство», «он думает, что за это ему все простится?», «он не стал бы это делать, если бы не хотел сделать мне приятно» и пр. Это были перечислены смыслы какого-то (неважно какого) действия вкладываемые в него исполнителем или воспринимаемые наблюдателями. Все это можно повторить и для речевых актов, в которых смысл произнесенного текста не имеет прямого отношения к его значению. Одно и то же слово, произнесенное с разными интонациями может передать десятки смыслов не меняя при этом своего значения.

Тезис, что действие (как речевое, так и неречевое) само по себе не содержит в себе смысл наиболее наглядно подтверждается наличием в языке фраз, типа, «он это сделал без всякого смысла». Наличие смысла всегда подразумевает особую психологическую или когнитивную окраску действия, связывание действия с некоторым внешним для него понятием. Задумываясь о смысле мы не спрашиваем «что делается/говорится?», а ищем ответ на вопросы: «для чего это делается/говорится? что этим демонстрируется?» Вопрошая «в чем смысл?» мы хотим узнать, что стоит за действием/текстом. При этом подразумевается, что значение действия (его результат) или значение речевого акта (означаемые словами понятия) нам ясны. Мы даже можем повторить эти действия и слова/фразы. Просто так, без смысла. Но если мы изначально не уловили смысл действия/текста, то это повторение не поможет нам понять его. И если, кто-то нам пояснит смыл, то это не будет рассказ о сути, значении действия/текста, смысл – это всегда про то, что стоит за ними: «она обиделась», «этим он послал нас подальше», «он хотел показать, что вы ему не безразличны» и пр.

Формально смысл – это понятие. Но не понятие связанное с сутью, содержанием действия (скажем, «Забить гол»), не понятие означаемое словом («Растение с высоким стволом»), а понятие или побудившее к действию, или/и выражаемое действием (речевым актом). Так слово «дерево», прозвучавшее при первых каплях дождя, связывает этот речевой акт с понятием «Укрытие», которое не имеет ничего общего со значением произнесенного слова. Как и понятие «Посвящение» («я посвящаю его тебе») не имеет непосредственного отношения к действию «забить гол», оно (понятие) трактуется нами как смысл этого действия, принципиально отличный от его значения/результата «загнать мяч в сетку ворот».

Итак, на непосредственном уровне мы имеем дело с действиями и речевыми актами реализующими или выражающими некоторые понятия («Дерево», «Гол»). Эти понятия являются значениями слов («дерево», «гол»). На этом уровне еще нет никаких смыслов. Есть только значения: слово «дерево» означает понятие «Дерево», а действие «гол» означает понятие «Гол». О смыслах мы начинаем говорить тогда, когда действия и речевые акты связываются с новыми дополнительными понятиями («Укрытие», «Посвящение»), привносящими контекстное (ситуативное) не имманентное самим действиям психологическое, прагматическое или когнитивное содержание.